Роман "Прислуга" американского автора Кэтрин Стокетт. Это повествование о мужестве, о внутреннем бунте против жестокого мира. О поиске справедливости всем сердцем. О доверии между людьми не смотря на всю безнадежность действительности. О любви к людям, не смотря на всю жестокость и бесчеловечность.
Расовые вопросы, как вопросы религий, отцов и детей и тому подобное, никогда не найдут ответов. И всегда будут причиной огромных трагедий. Но, не смотря на всю серьезность поднятой темы, эта книга несет в себе удивительное тепло и любовь. С ней уютно как с добрым другом. И после того, как переворачиваешь последнюю страницу, пережив вместе с героями все горести, в душе остается необъяснимое свечение, внутренняя тихая улыбка, чувство что теперь ты что-то знаешь. Знаешь то, что у тебя появилась надежда. Надежда на то, что все будет хорошо. И это наш маленький секрет. Мой и этой прекрасной книги.
Обожаю то чувство, когда не можешь оторвать глаз от бегущих букв. Когда в животе все переворачивается, сладко сжимается. Такое бывает, когда влюбишься, или когда очень волнуешься перед экзаменом. Или в предвкушении чего-то прекрасного. Читая "Прислугу", хочется жить, хочется действовать, менять жизнь и немножко лучше относиться к людям. А самое главное - хочется поскорее узнать, что же будет дальше! Что будет в следующей главе!
Говорят, хорошая прислуга - это как настоящая любовь. Одна на всю жизнь
Запрещённые книги я всегда заказываю у книготорговца в Калифорнии, рассудив, что, если штат Миссисипи запретил их — книги наверняка стоящие.
Отвага свойственна не всем поколениям.
Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком.
Ты добрая. Ты умная. Ты бесценная.
Каждое утро, пока не помрешь и тебя не закопают в землю, тебе придется принимать это решение...Тебе придется спрашивать себя:"Собираюсь ли я поверить в то, что сегодня эти дураки скажут обо мне?".
Хочется закричать так громко, чтобы Малышка услышала меня, что грязь — она не в цвете кожи, а зараза — не в негритянской части города. Пусть бы этот миг не наступал — а он случается в жизни каждого белого ребенка, — когда они начинают думать, что цветные не такие хорошие, как белые.
Олтон всё спрашивал меня, почему я чёрная. Не унимался. И однажды я сказала, что много пью кофе. Ну и лицо у него было.
18 человек умерли в Джексоне в тот день — 10 белых и 8 черных.Бог не думает о цвете кожи, когда выпускает торнадо на волю.
Закуриваю ещё одну сигарету, не смотря на то что вчера главный врач округа грозил всем пальцем с экрана телевизора, убеждая, что курение убивает. Но моя мать однажды сказала, что от поцелуев взасос можно ослепнуть, так что я начинаю думать, нет ли сговора между главным врачом и мамочкой с целью лишить людей всех удовольствий.
— Грудь — это для спальни и вскармливания детей, а не для светских раутов.
— И что ей прикажешь делать? Оставить грудь дома?!
Миниатюрную симпатичную девушку украшают макияж и хорошие манеры. Высокую и невыразительную - трастовый фонд.
Требуется молодая секретарша. Умение печатать необяз. Звонить мистеру Сандерсу.
Господи, если ему не нужно, что бы она печатала, то что же ему от неё нужно?
...к весне двор будет точь в точь как в «Унесенных ветром». Я не люблю азалии и уж совсем не люблю этот фильм – у них рабство выглядит как грандиозное праздничное чаепитие.
Впервые меня назвали уродиной, когда мне было тринадцать. Богатый дружок моего братца Карлтона, во время охоты.
— Почему ты плачешь, детка? — встревожилась Константайн.
Я рассказала, как назвал меня тот мальчишка, а слезы рекой текли по лицу.
— Да ну? А ты и вправду уродина?
Я растерянно моргнула:
— Как это?
— Слушай внимательно, Евгения. (Константайн была единственной, кто время от времени соблюдал мамино правило.)Уродство живет внутри. Быть уродом значит быть гадким, злым человеком. Ты что, из таких?
— Не знаю. Наверное, нет, — разрыдалась я снова.
Константайн присела рядом, за кухонный стол. Я услышала, как скрипнули ее воспаленные суставы. Она крепко прижала к моей ладони свой большой палец, что означало на нашем языке «слушай и запоминай».
— Каждое утро, пока не помрешь и тебя не закопают в землю, тебе придется принимать это решение. — Константайн сидела так близко, что я могла разглядеть поры на ее черной коже. — Тебе придется спрашивать себя: «Собираюсь ли я поверить в то, что сегодня эти дураки скажут обо мне?»
Она не убирала палец от моей ладошки. Я кивнула в знак того, что понимаю. Я была достаточно сообразительной, чтобы точно знать — она говорит о белых людях. И хотя я все еще чувствовала себя несчастной и знала, что, скорее всего, действительно некрасива, Константайн впервые говорила со мной так, словно я не была белым ребенком своей матери. Всю жизнь мне втолковывали, что значит быть девочкой, как именно следует думать о политике, о цветных. Но палец Константайн, крепко прижатый к моей ладони, помог понять, что на самом деле я могу выбирать, во что верить.
Комментариев нет:
Отправить комментарий